|
Содержание |
 |
Интересно, не раз и не два я сталкивался с одной и той же ошибкой. Студенты (из числа лучших, читающих), педагоги (даже старой закалки) думают, что «Чёрная курица» и «Городок в табакерке» принадлежат перу одного человека. До чего похожи! До чего перекликаются!
Но это не так. «Городок в табакерке», «Мороз-Иванович», «Червячок», «Русские ночи», произведения, вошедшие в золотой фонд отечественной словесности, созданы Владимиром Фёдоровичем Одоевским (1804 – 1869). Одоевский – фигура неоднозначная, сложная. Потомок Рюрика, выходец из «древнего» княжеско-боярского рода, воспитанник пансиона при Московском Университете, музыковед (один из основателей Консерватории), философ (член кружка любомудров), директор Румянцевского музея, издатель («Мнемозина», обновлённые «Отечественные записки»), по некоторым данным, член масонской ложи. Поразительно, в круг общения Одоевского входил весь цвет России: А.С. Пушкин (дал восторженную оценку рассказу «Последний квартет Бетховена»), Н.В.Гоголь, М.Ю.Лермонтов, В.Г. Белинский, М.И.Глинка, В.А.Жуковский, В.К. Кюхельбекер.
Боясь «застыть», «меняя пристрастия», «ускользая от единого поприща», на всю жизнь В.Ф.Одоевский, сохранил «одну, но пламенную страсть» - к любомудрию, к философии. Наша, русская философия, это ведь не доктринёрство, не мертвящая схема, не догма. Наша философия – «умозрение в красках», звуках, образах. Наша литература и есть наша философия.
Это положение будто олицетворяет собой Одоевский. Есть у него идея: последовательно и сознательно философию в литературу привносить. Изучать классику философской мысли, следить за модными тенденциями, стремиться будущее предугадывать и: преодолевая западноевропейское разделение разума и чувства, на новом витке возрождая античную традицию, воплощать философские учения, споры, дискуссии – в перипетии литературных сюжетов, в действия литературных персонажей, в их характеры, судьбы, жизнь.
Для чего сие нужно? Наверное, из соображений просветительских, культуртрегерских. Наверное, это способ «разбудить» общество, воспитать интерес, мотив к философии, показать её близость к повседневной жизни. Быть может, знакомясь с персонажами Одоевского, люди, как говорят гегельянцы и марксисты, «распредметят» и «присвоят» некоторые философские идеи, станут участниками философских борений и споров, философского дискурса.
Облетает разумом быстрым, исследует Одоевский философские поляны и луга, будто птица хищная добычу высматривает, потом вниз камнем падает, и вот уже в когтях острых бьётся модная, но бесчеловечная философская, социологическая, культурологическая схема-идея.
То, например, мальтузианство. Дескать, «планетишка наша для веселья слабо оборудована», народу много не прокормит. Войны, эпидемии, царь-голод, не так уж и плохо – регулируют количество ртов. Отсталые народы и бедняки «чрезвычайно плодовиты», ресурсы у «цивилизованных» «сверхчеловеков» отнимают. Ужас! Планета с её богатсвом – для избранных. А остальные… Как придётся, нечего заживаться. Слабый, да погибнет. Это разумно. Такую вот «добрую» теорию выдвинул священник (!) англиканской церкви Томас Мальтус (1766 – 1834). Как здорово этого самого Мальтуса и всех его отвратительных последователей Одоевский в «Русских ночах» припечатал!
То, безудержный прогрессизм, рационализм. Одоевский прогрессистам: «Человек – не «экономическое животное», не только «желудок». Не все и не всегда собственные шкурные интересы превыше совести ставят».
То, буржуазность. Лишь бы мне, любимому, хорошо было, а там, хоть трава не расти. И этим досталось.
То, упование лишь на разум. Одоевский показывает мелчность и тщету голого логоцентризма. Ведь иногда в умственным смысле, человек – виртуоз, богач, владелец волшебных технологий, а в духовном – промотавшийся игрок с выхолощенной душой, мизантроп. Ум без веры и мечты, знание без надежды – горе одно принесут.
То, космополитизм, и без Отечества проживём, где хорошо кормят, там и Родина.
В.Ф.Одоевский надеялся, что его книги послужат «стимулом к глубоким раздумьям и беседам». Детство, отрочество, он считал лучшим временем для «воспитания души, бесед на воспитательные темы». Воспитательные беседы по мотивам философских по-своему содержанию произведений Одоевского «преследовали добрую цель» – «привести в ясность детские представления о мире, оказать могучее действие на внутреннее развитие ребенка».
Беседы с детьми «непременно должен вести умный и чуткий воспитатель», функции которого – «обеспечить обмен живыми словами, отражающими детские представления». (Ну, чем не призыв строить обучение и воспитание с опорой на спонтанный опыт ребёнка, чем не предвосхищение «педагогики сотрудничества»?) «Встать на ту ступень, на которой стоит ребенок, и повести его вверх, соизмеряя свои силы с силами ребенка». (Так и напрашивается восклицание: «Да это же идея «зоны ближайшего развития», высказанная гораздо проще, понятнее и за 80 лет до Л.С.выготского).
Теперь несколько характерных особенностей «детских» и «взрослых» произведений Одоевского, поставивших их в ряд одних из лучших «проблемных» текстов для раздумий и бесед на воспитательные темы.
1. Сознательно, последовательно, неотступно, где-то нарочито (не минуешь, не обойдёшь) Одоевский ставит перед читателями сугубо философские вопросы. Ибо, человек не может отмахнуться от предельных, «проклятых» вопросов. Порой Одоевский отдаёт приоритет вопросам. Громоздит, громоздит, раззадоривает и не отвечает. Порой, его вопросы кажутся сильнее ответов.
Сознание Одоевского сначала будто «двоится», в нём трудно нащупать твердь, много относительности, недомолвок, в помине нет дидактизма. А уж сколько велеречивых оборотов, манер, устаревших расшаркиваний.
Иногда Одоевский подыгрывает «врагу», приводит рациональные доводы в пользу идей, которые ему претят, которые он на дух не переносит. Есть ощущение преодоления минного поля, затяжного парашютного прыжка, спасаться приходится, уповая лишь на собственные силы, узнавая себя, обращая взгляд внутрь.
Лучше всего эту особенность творчества В.Ф. Одоевского выразил В.К.Кюхельбекер, высказавшийся о «Русских ночах» так. «Сколько поднимает он вопросов! Конечно ни один почти не разрешён, но спасибо и за то, что они подняты, – и в русской книге. <> Он вводит нас в преддверие; святыня заперта; таинство закрыто; мы недоумеваем и спрашиваем: сам ли он был в святыне? Разоблачено ли таинство? Однако всё ему спасибо: он понял, что есть и загадка, и таинство, и святыня». (В.Ф.Одоевский. Повести и рассказы. М. Художественная литература, 1988. СТР. 5)
Вот лежит читатель в окопчике, и не поймёт, к чему это Одоевский клонит, за что борется, сражается. Уже и мысли посещают нехорошие, что это, недомыслие, предательство, душевная фальшь?
И вдруг, ура. Наши, наши! Наши врагу в тыл зашли. И читатель в атаку поднимается.
2. Одоевский атакует с тыла. Без нравоучений, без морали. Он берёт исследуемую доктрину и проводит все следствия. «По плодам» мы и судим о дереве. Одоевский нам плоды на зубок попробовать даёт. Вырви глаз? Значит и с деревом не всё в порядке.
3. Гипербола, утрирование, сатира, гротеск, аллегория. Вот чем Одоевский спесь с кукловодов сбивает. Вроде бы всё таким милым казалось, рассудочно безупречным, но почему же так смешно? Смешно… Или… Страшно смешно… Или… Страшно. Иногда тот же набор, но в обратной последовательности разворачивается от страшного к смешному. Как у Кукрыниксов.
4. Одоевский мастер перемены декораций, контекста. Сегодня ты властелин, завтра – раб ничтожный. Человек один, а судьба ему, то улыбается, то в смертельном оскале заходится.
5. Диалогичность возводится в культ, бьёт через край. «Русские ночи» - строится как ряд собеседований друзей, вместе ищущих истину, пытливо вопрошающих друг друга, обменивающихся историями, сцепление которых должно приблизить героев и читателей к тайнам бытия. <> Дух свободного творческого диалога противостоит сухому расчёту, эгоизму, принципу «пользы», представляющим серьёзную опасность для человека и человечества». (В.Ф.Одоевский. Повести и рассказы. М. Художественная литература, 1988. СТР. 5).
6. Учёность, академический тон и язык, уживаются с детской наивностью, с простотой дурачка, с юродством. И это тоже привносит особый диалогизм, шарм.
|
